«Пора по домам», – говорит он. 

Вот этим вот томным голосом, каким говорят в дурацких фильмах про недолюбовь.

А потом сжимает мои плечи своими граблями, нагибается и дышит в ухо.

Он шепчет: «До встречи на осенних каникулах».

Признаться, я два дня вспоминала его имя. Наверное, не узнала бы его лица ни из тысячи, ни из сотни, дай бог из десятка бы узнать.

Но никогда, никогда не забуду самую беспощадную песню всех времен.

«Маленькие часики смеются тик-так, ни о чем не жалей и люби просто так».

Марсель!

Он приходил в девять вечера после заката, садился со мной на лавочку возле дома и закидывал ногу на ногу.

Деревня. Август. Звездопад. Только и успевай загадывать желания.

Мне тринадцать, ему – около семнадцати.

«Я хочу белый пиджак и джинсы. Стильно же, правда?» – говорит.

«Ага».

«Сегодня зарезали петуха. Видишь – даже след от клюва остался, так сопротивлялся».

«А у нас потерялась овца».

Никогда еще я не оставалась у бабушки в деревне одна. И никогда так долго.

Счастливое время разговоров за крепким чаем, время запаха истлевшей древесины из печи.

Утром я доставала яйца из-под стога сена, где неслись куры.

Днем мы искали заблудшую овцу, наматывая десятки километров по полям и лугам. Или копались в огороде.

Перед ужином я натаскивала три бидона воды из колонки на углу улицы, волоча их на двухколесном тягаче, чтобы полить растения и наполнить умывальники и бачки.

У той колонки мы и познакомились.

«Я приду к тебе вечером», – сказал он.

«Приходи,» – ответила я.

Дни сменяли друг друга, наступали вечера. Растянувшись по всей улице и еле передвигая ногами, друг за другом плелись коровы.

Хозяева встречали свой скот у ворот, а чьи-то рогатые и вовсе приучились сами открывать двери и ждать, когда же их подоят.

«Эгузебиллэхи минашайтан ирахиииииим,» – чуть погодя запевал мулла под огни заката.

И сердце мое замирало. 

Вся деревня погружалась в тишину.

Бабушка моя, однако, была женщиной с терпким нравом.

Ей не нравился Марсель. Точнее, его-то она толком не знала, зато знала их род.

«Вечером чтоб только на лавочке!», – говорила она. «Окликну – не дай Бог не ответишь». 

И держала окна дома возле лавочки открытыми. Возле них же она спала.

Мы еле-еле держались за руки.

Мы говорили и говорили часами, глядя на звезды.

Обо всем и ни о чем.

Обо всех и ни о ком.

А потом он сказал это: «До встречи на осенних каникулах».

«Но разве мы не увидимся раньше?» – удивилась я. «Ведь мы живем в одном городе».

«Ты живешь в центре,» – ответил мне он. «А я – на Сидоровке. Возле вокзала. Считай, что в другом городе».

«А ты точно приедешь на осенние?». 

«Точно. Ты только смотри на свои маленькие часики и жди. Обещаешь?».

Так у наивной чукотской девочки случилось что-то отдаленно напоминающее первый поцелуй.

Я ждала.

И, приехав в деревню, по вечерам красила свои глаза все тем же жирным черным карандашом в ожидании его стука в дверь.

Конечно же (ну конееечно же!), на осенние он не приехал.

Как и на зимние.

Я ненавидела его. Не подберу слов, как ненавидела.

Полгода – очень сильно. А потом все меньше, пока не забыла вовсе.

 

Мы увиделись лет через семь.

У колонки, куда оба пришли за водой.

Бабушки уже не стало, и приезжали теперь мы редко.

«Ты прости», – сказал он мне. «Просто я был занят».

А с минуту погодя спросил: «Может, я приду к тебе сегодня?»

И тут я возьми и прихлопни его пальцы крышкой от бидона.

От этой злой песни меня до сих пор передергивает, как в тринадцать.

Девочкой своею ты меня назови

А потом обними

а потом обмани

Маленькие часики смеются тик-так

Ни о чем не жалей

он ж был

просто