В турецком кафе можно было носить кроссовки.

Хозяйка оказалась русской. Типа жена хозяина. 

Ей очень нравилось управлять, а ее мужу нравилось весь день тупить в телек там же в кафе. 

Они прям друг друга нашли.

Каждый день они привозили продукты, и мы все вместе затаскивали их мешками на второй этаж по чёрной лестнице. 

Иногда прикрикивали: «Чо так мало берешь, только один мешок! Все берут по два!».

Нас взяли с единственной целью – подготовиться к мусульманскому празднику в августе. 

Сказали, всю неделю, пока праздник, будет много народу, и надо будет работать всем составом. 

До праздника оставался месяц. 

Потом нас должны были уволить. 

Нам этого не говорили, конечно – мы подслушали.

Вилками и ложками в этом заведении заправляли две девушки из соседних сел и деревень. 

Одна была худая блондинка, другая очень смуглая, черная, с жирком. 

Мы их называли «королевы посудомойки». 

Мы так-то добрые и дружелюбные с Милей. Но это мы. 

А эти были злюки злючие.

Сначала они нас ругали. Ложку не так протерла. На кухне задержалась. Стол криво стоит.  Ты криво стоишь. 

Я, конечно, за конструктивную критику. 

Но это не наша история.

Мы же ничего не отвечали – какой смысл? За королевами стояла хозяйка, а мы были так, с улицы.

Они все так же продолжали нас учить. 

«Что нужно писать в чеке, если гость заказал полпорции?»

«Полпорции?» 

«Нет! Пишешь «половинка кушать». 

Я не писала «половинка кушать». 

За это ругали королевы, и хозяйка тоже ругала. 

Просто «половинка» им тоже не нравилось, как и «полпорции» или 1/2.

Гости были всегда одни и те же: на обед менты и фэ эс бэшники, вечером турки-барыги с рынка. 

Единственный день за весь месяц, когда на нас никто не орал, был день, когда блондинку бросил ее мент, наш постоянный гость. 

Она ревела, а толстая ее успокаивала.

Со следующего дня она орала с удвоенной силой, потому что нервишки ее немножко сдали.

В километрах двух от кафе находился центральный рынок. Он и по сей день там стоит. 

Там турки торгуют шубами круглый год. 

Каждый день мы собирали для них обеды по предзаказу, брали по несколько пакетов в обе руки и тащили к ним на рынок. 

Обходили все эти ряды, где они сидели, и раздавали. 

Вечером эти же турки топали уже сами к нам.

Спиртное было под запретом – они ж блюдут Коран!

Но почему-то попытаться дать по попе или схватить за руку было совсем не запрещено.

Двойные стандарты были во всем: вроде как в карты не играли, но играли в кости. Типа второе – не про азарт ни разу. 

Могли уйти, не заплатив, типа это не воровство. А потом отрицать, что не заплатили, мол, а ну докажи. 

«Проститутка! Ты тут без году неделя, а я со дня основания кафе тут постоянный клиент!»

Мы с Милей спасались от всего этого на кухне. 

У нас был отличный повар армянин и его помощница узбечка Наргиз – она все чистила: картошку тоннами, морковь, лук. 

С ней мы сразу подружились. А армянин научил готовить манник с сиропом.

После работы мы возвращались в темную, сырую, с затхлым запахом плесени комнату, которую сняли в подвале какого-то частного дома.

Во дворе находилась общая кухня с огромным вытянутым столом, как для армянской свадьбы. 

За этим столом мы собирались большой семьей с молодыми ребятами, которые приехали на стройку олимпийских объектов. 

Они рассказывали нам, что при входе на объект они сдают телефоны, чтоб не дай бог не сфотографировал никто.

Ребята травили байки, шутили шутки, а мы им рассказывали о своих приключениях.

В такие вечера становилось как-то спокойней на душе. 

Я очень хорошо помню наши ночи.

Миля читает молитву. Я повторяю за ней. 

Мы засыпаем вобнимку. 

Кто-то из нас хлопает носом. Или это мы обе. 

«Думаешь, мы дуры?» – спрашиваю. «Ты из нас старшая, ты должна знать». 

Как многого я от нее требовала, задавая такие вопросы!

Мы с Милей не всегда работали вместе – зачастую наши смены в кафе не совпадали. 

Чтобы не унывать в подвальной комнате в одиночестве, мы нашли себе еще одну работу – быть зазывалой в кафе на набережной. 

Они называли это «хостес».

Там мы работали по-очереди. 

Кто-то из официантов сказал, если мы неделю продержимся, то побьем рекорд по продолжительности работы. 

Смена хостес-зазывалы заканчивалась во втором часу ночи, утром мы шли на работу в кафе.

Мы продержались зазывалами две недели. 

Потом нас уволили, потому что мы не могли обеспечить полную посадку и впарить лохам дорогую средненькую кухню. 

Тем временем до праздника оставалось немного. 

А отношения с теми двумя официантками обострились не на шутку. 

Теперь они обвиняли нас в том, что чаевых стало меньше, чем было до нас. 

Этим они хотели сказать, что мы забираем часть себе, хотя забирали не мы. Они же и забирали.

Еще мы спорили из-за музыки в телевизоре. 

Блондинка любила включить русскую попсу про несчастную любовь и про «я тебе всю себя отдам, только возьми, умоляю. Бесплатно». 

Слушать одни и те же глупые песни с утра до вечера уже месяц было слегка невыносимо. 

К тому же я верила и верю по сей день в силу программирования словом, особенно, если это сопровождается ритмом, музыкой, рифмой.

Когда мы переключали на что-то другое, королевы тут же переключали на попсу, и что-нибудь вякали нам. 

Все это было можно простить.

И мы прощали. 

Но потом королевы перешли черту. 

Прийдя однажды утром на работу, я обнаружила, что моих кроссовок нет. 

Не много нужно было мозгов, чтобы смекнуть, кто их взял.

Спрашиваю, где кроссовки. 

Молчат. 

Я перевернула вверх дном всю подсобку. Кроссовок не было нигде. 

Это были Найки. 

Мой друг Стив их посылкой из Штатов выслал, и они мне были дороги.

Так что я не собиралась легко прощать за то, что кто-то пересек мои границы. Буря была неизбежна.

«Кто дал вам право трогать чужие вещи?» – кричу я. «Говорите, где!»

И тут я выглянула в окно. Так, на всякий случай. Хотя была уверена, что они их сожгли, выкинули или закопали.

Во дворе на земле по разным сторонам лежали мои кроссовки. 

«Вы что, кроссовки мои в окно выкинули?!

Ну держитесь. Щас я вам покажу! Курицы!»

….

Мы с Настей, той самой подругой, на встречу с которой я приехала и припарковалась возле Маринс Отеля, ужинали в той самой хинкальной «Белые ночи», в которой так хотелось поесть тогда, в 2011м.  

Ей я тоже рассказала и о тех трех днях в первом кафе, и о турецком общепите, и о том дне. 

Как толкнула блондинку. Как за нее вступилась толстая, а за меня – Миля. 

То был момент дикой ярости. За всю жизнь я испытывала это чувство только несколько раз: когда очень терпишь, а потом тебя взрывает.

Мы загнали их в посудомоечную метр на два, отлупили на пару с Милей: в ход пошли сковородки, поварешки, вилки. 

Перебили посуду, пока махали всем, что попадалось под руку, напоследок вырвали кому-то из них клок волос и ушли.

Пишу, и испуганное, недоумевающее выражение лица толстой королевы, сидящей на полу и ревущей, всплывает перед моими глазами. 

Очень легко быть королевой, когда ты под крылом хозяина. Можно творить, что угодно, мучить других без зазрения совести, задирать нос, обзывать, прикрикивать, унижать. 

Но что ты будешь делать, оставшись один на один? Сидеть на полу и плакать?

«Хоть бы это поганое место стерлось с лица земли!» – восклицала я в сердцах в тот день. 

И тут Настя мне говорит:

«Лесь,

Так 

это

кафе

сгорело».

P.S.

Мне стыдно. И за клок волос, и за всю ситуацию. Так не ведут себя леди, и гордиться тут нечем. 

После того, как кафе сгорело, его открыли вновь в другом здании неподалеку. 

Но в этот раз там зарезали мужика, и их снова закрыли. 

Теперь они открылись снова.

Но зайти и сказать «привет» мне что-то не захотелось.

А может, рискнуть?

 

Читать другие истории —>

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс
Categories: lisa_story

Leave a Reply

Войти с помощью: 

You Might Also Like